Иван заранее продумал, что он скажет Ларисе, но здесь на ум ничего не шло. Он сидел и не думал ровно ни о 
чем, это было состояние опустошенности, точно так же с ним бывало, когда он слушал классическую музыку — он тупел и не понимал от чего — от музыки или от безделья. Вошла Лариса. Лицо ее было заплакано, но она держалась. «Москва слезам не верит,— подумал Иван.— Похудела, подурнела, жалкой стала, а было... Надо что-то сказать. Что?»
Тетенька, вы, может, выйдите,— обратился он к медсестре и подумал, что вначале надо бы поздороваться с женой.— Здравствуй, Лариса.
Здравствуй,— тихо ответила она.
Одних оставлять не положено,— сердито сказала нянечка и утвердилась возле стены.
«Черт возьми! Как же говорить при посторонних? Надо было раньше думать, ведь можно было предположить...»
— Здравствуй,— еще раз повторил он, чтобы хоть как-то нарушить наступившую тревожную тишину.
— Тетя Надя, оставьте нас, прошу...— всхлипнула Лариса.
— Ладно, посидите.
— Мамаша, я ж не убивать ее пришел,— возмутился Строитель.
Нянечка строго посмотрела на него и молча вышла.
— Здравствуй,— в третий раз машинально повторил Иван, смешался, почувствовал это и, стараясь справиться с волнением, добавил: — Пришел вот повидаться, поговорить.
