Надо, Быков, некому...
Ты брось, что это — на мусор... Это намек на мое прошлое! Я теперь честный гражданин, со всеми правами...Петр слушал его, разглядывая носки своих туфель, и поймал себя на том, что ни о чем не думает. Впервые в жизни. Раньше он даже и не представлял, как это можно ни о чем не думать. Вот так стоять с пустой головой и холодным сердцем... А тут заметил свое безразличие ко всему. Заявление было подано, и все цеховые неурядицы стали вдруг какими-то мелкими, не стоящими внимания.
— ...ты че это нос воротишь...— будто со стороны услышал он и посмотрел на Герку. Равнодушие Петра действовало на Быка, как красная тряпка. Он распалял себя, как это умеют делать «бывшие».— Вот как счас!..
Калмыков с тем же равнодушием, с которым слушал Быка, перехватил занесенную руку, хотя и знал — не ударит, и круто заломил ее. Герка взревел и заматерился.
Петр наклонился к его уху:
Быков, я служил в разведке, когда тебя еще в проектах не было. Запомни и не высовывайся,— он толкнул Быка, и тот отлетел к бочке. Слесари стояли молча, потом повернулись и пошли по своим делам. Бык погладил локоть с какой-то нежностью и сочувствием к себе, обиженному... Видимо, ему было не привыкать к обидам. К силе он относился по принципу: боишься — значит, уважаешь. Он сел на стул и захныкал, но потом, чувствуя, что это никому не нужно, никто не посочувствует, посмотрел на Петра недобро:
Погоди, начальник, будешь еше кровь собственную пить и соплями закусывать, погоди...
