Ага,— оскалился в белозубой улыбке бухгалтер Екимов.— Это из той организации, что снег, значит, чистит? Мы звоним, просим: сделайте путь от колхоза до города, а у вас отвечают: кто насыпал, тот, мол, кардан-на-мордан, пусть и убирает.
.jpg)
Шутник вы,— покосился вошедший на говоруна и оглядел собравшихся.— Анекдотами, стало быть, балуетесь? А то вот свежий...
Не надо,— сморщился Екимов.— У нас тут своя контора — кинопрокат. Вон хоть Кирилл Тимофеич...
Бригадир Непиймолоко промямлил что-то и снова угрюмо уставился в печку, протянув к огню сухие, темные руки.
— Пальцы у тебя, Тимофеич, гляжу, вроде потоне-ли,— не унимался бухгалтер Екимов.— Ай, кардан-на-мордан, ОТМЫЛ после лета?
Дед Кузьма, пребывавших до сих пор в напряженном молчании, как-то встряхнулся, заговорил мягко и примирительно.
— Репей ты, Екимов. Ну, что ты в пальцах-то, скажу, понимаешь? — рассуждал строитель спокойно, подсаживаясь к самовару с голенищем от старого сапога.— Пальцы — вещь, скажу, деликатная. Хоть на пианинах, хоть в магазине... Эх, помню, еще при нэпе заколол я коровенку— да в Харьков. А там на вокзале шпаны — ложкой не провернешь. Карман не гуляет. То один в пего, то другой. Продал я мясо, захожу к сестре. «Ехать боюсь, говорю, деньгами весь заминированный». «Ничего, смеется, у нас тут на вокзале хоть кого разминируют». Ладно, думаю. Взял клубок свойских ниток, иголок в них да в карман. Какой жулик попнется — враз руку назад и ну ругаться: «Ишь, деревня! Ишь, темнота!» А я им: «А вы, господа, дюже светлые, а чего ж голяком суетесь?»
В комнате грохнул хохот: квохтал в рукав Непиймолоко, не отставал от него бухгалтер Екимов, громче всех басил человек из райдоручастка, и только дед Кузьма, как ни в чем не бывало, продолжал сапогом накачивать воздух, и, когда из трубы, направленной в загнеток, полетели длинные искры, сел на табуретку, передохнул. В темных углах, на лозунгах и портретах задрожали красноватые блики. За стеной прошумела деревенская улица, разудалый голос переплетался с гармоникой: Девки в клуб, я за ними...
