Да уж герой! — говорит язвительно Наташа — главный лесничий. — Перед царем слезы лить.
А по-моему, — зажигается Машенька, — по-моему, герой — когда с Красным знаменем в сражения.
Это факт,— важно замечает Стряпухин и сует
в костер за картошкой свои бесчувственные, заскорузлые пальцы,—Только герои не на одних баррикадах... Кто живет с пользой для людей, тот, скажем, и герой. И кто варево варит, и кто разное бумажное стряпает. А хотите о
.jpg)
дну, значит, историю? Тоже, скажу, про геройство, про упорство людское. Годок мой рассказывал. Про то, откуда есть и пошла по земле яблоня сортом антоновка. Так вот годка того звали Антоном. И отца его, и деда, и пра-
— деда, и всех далеко-далеко... Они-то, говорят, и ведут оттуда, издалека, сорт ни с чем не сравнительных, самых лучших в мире на дух и на вкус этих яблок. Так, гляди, и пристало к ним в людях имя такое — антоновка...
Дотлевает закат. Тишина. Слышно лишь комариное пение над пасущейся в пойме лошадью, да в самой По-руссе, будто бабы вальками по белью, изредка ухают боками о воду гуляющие сазаны. Сосны сомкнулись над костром, и качаются наши тени на розовых листьях, стволах. Качается длинный стряпухинский нос с горбинкой, как у чайника, только краем повернутый вниз. II кажется мне, что и сазаны эти, и костер, и ребята, и сам старый Прокопыч — все это едино, величественно, нескончаемо и загадочно. Как жизнь. Как природа.
— Так вот,— катает старик в ладонях картофелину только что из огня,— забрали жандармы в девятьсот пятом сына Антона да загнали в Сибирь. Долго ль, коротко ль — дошла от него домой весточка: нету, дескать, в Сибири ни хрена — ни груши, ни яблони. Всполошился дед: как нет так, нету? Быть того не должно. Да так, говорят, нету, не растет...
Притихли Наташки, затаилась и лесникова дочь Машенька. Лежит па локтях, подперев ладонями щеки. И я смотрю в полымя и представляю сибирского узника таким же косматым, как наши тени на соснах, как вот этот рыжий огонь, в котором столько глубинной силы
