Это по-нашему, по-вологодски. Добрый самовар. Не то, что из чайника, с блюдечка у Фиры Строительовны...
А чтой-то ты, Екимов, по женишься? — задевал дед Кузьма присмиревшего после чаю бухгалтера.
.jpg)
А я, кардан-на-мордан, молодой еще, по зеленям похожу.
Фроська-то Тихона по тебе убивается.
Нетесана больно. А ноги что тебе кренделя. Коленка об коленку, аж искры летят.
Он к соседке моей наведывается,— ухмыльнулся Не пий молоко.
— Та деньги ей приносил! — вспыхнул бухгалтер Екимов.— Сельсоветские. За последнего ребенка. А Паранька мне: я, говорит, самый несчастный человек на планете — у меня семь детей, и все от разных отцов.
Да уж поналепила, как куличей на праздник,— подал голос кто-то из колхозников, пребывающих до сих пор в роли молчальников.
Ничего, воспитаем! — отрезал дед Кузьма. — На Параньку средств в нашем колхозе хватит.
Он подставил стеклянную банку под самовар, отвернул кран — больше не потекло. Все. Начал убирать со стола посуду и всякие свертки. Отнес их за печку, в свой угол. Снова сел на прежнее место. Сидел и слушал, как начинает подвывать там, в трубе, за окном.
Так я к вам по делу, товарищ замес...— наклонился к деду Кузьме человек из района, но тот не слушал его, думая о чем-то своем.
Жениться тебе, Екимов, пора, — сказал строитель серьезно.— Самая тебе пара Тихова Фроська. Свадьбу справим, какую положено... Как, помнится, дяде ее — Сергею Антонычу — тому, что с Кривого Кутка. Преотчаянный был комсомолец.
Живой Сергеи Антоныч-то? — шевельнулся кто-то в углу.
А чего ему... С отца его — век батрачил — грязь лопатами сгребали, а Сережка сейчас в Москве прокурором. Второй год, правда, чего-то не пишет. Ай в Москве, говорю, бумажная фабрика сгорела?
Фабрика не фабрика,— поднялся Непиймолоко и задернул па окне занавеску,— а в мире огня покуда хватает. То тут, то там империализм со спичками в самый мотор.
