Луна поднимается. Быстро движется и бледнеет. В лозняке полосой светится речка, меж стволов протягиваются голубовато-седые столбы. Радостно, жутко и сказочно.
— Айда пускать венки,-—подмигивает Златка девчатам, и вот они уже трещат валежником вверх по реке. Парни важно дымят «Беломором», вслушиваясь в плеск воды на перекате, в гул машин на доро
ге, в шорох листвы. Ожидают. Вскоре валежник снова трещит под ногами. Запыхавшись, подбегают девчата, подсаживаются к костру.
— А ну, давай русского!—хмелея, требует Златка и, откинув голову, встает перед «своим Петечкой»—Петром Березанцевым, вызывает его в круг частушкой. Парни вскакивают, дремота мигом слетает. Ведут губы мелодию, звенят дружным звоном ладони, озорует разбойничий посвист. Находится балалайка-трехструнка. От костра по деревьям мечутся тени. Сыпят дробью девчонки, вызывают в круг своих суженых, и летит из-под ног трын-трава.
Стоит Аннушка, стоит — смотрит на Златку.
— Ну-ну,— толкает та Аннушку.— Ну что же! А то я сама... сама вызову... И вдруг, перекрывая все, у реки раздается радостный вопль:
— Венки проплывают!
И все суженые бросаются к речке. На броду ловят венки, гомонят, толкаются, ахают: тот ли? Лишь один венок, покачиваясь, удаляется по лунной дорожке. Плачет Аннушка.
Эх ты!—вскипает Златка и хватает за рукав Андрея Александровича, увлекая его за собой. Улыбаясь, строитель делает шаг вперед и вдруг падает в рытвину, окунается с головой. «Ах, дьявольщина!» — всплывает строитель и отплевывается, горячится и, как есть в пиджаке, саженками бросается догонять пропадающий за поворотом венок.
Ну вот,— говорит он, наконец выбравшись па берег, — что мне с ним изволите делать?
Все притихло. Только и звуков, что шлепают тяжелые капли с пол его пиджака да у слабеющего костерка шепчутся тени.
Аннушка ждет, подняв худенькие, острые плечи. строитель нащупывает в венке несколько кувшинок-«кукушек» и вспоминает недавнее кукованье птицы и Аннушкин шепот и, улыбнувшись, надевает венок Аннушке на голову. Она вдруг касается его рук щекой, потом губами.
