Ну, дак здесь и оставайся, поворачивается к ней Прокопыч. нe удетываи в город. Благородь, значит, землю Антонов. Может, в этом оно и геройство. Не война, гляди, под пулеметы не надо. Нынче просто работать надо...
Как сказать,— возразила неожиданно Машенька, дотоле напряженно следившая за разговором.
.jpg)
Ну, ты у нас известный герой, — провел ладонью по ее торчащим косичкам Прокопыч.— Только, думаю, одна бы и у костра здесь не усидела...
Ты что, Стряпухин? Серьезно? Да ты что! — вскочила Машенька и огляделась: подружки молчали. Голосок ее звенел, глаза округлились, расширились, отсвет костровый перебегал по лицу.— Да я хоть куда... хоть сейчас... на Червонье... Машенька сглотнула слова, всхлипнула от обиды и, схватив куртку, метнулась во тьму.
— Вот скаженная,— улыбнулся вслед ей Прокопыч и пошел укладываться на ночлег под ракиту.
На зорьке мы с Наташей Звонченко пошли на Червонье. Дорогу в росной траве указывал тореный след. В ложбинах густились туманы, да так, что начинало капать с деревьев, крупно шлепать вокруг. Папалась лесная дорога с разбитой колеей да в заиленных травах.
— Дождичка б,— разбила молчание Пипа. — Вот бы траву и умыло.
— Л что, давно не был?
— Да нет, был. Но не ливневый. Правда, сено пошло... Да вон Машенька наша. Во-он на берегу у крушины.
Остановились мы — засмотрелись, заслушались.
Червонье — озеро заповедное. Запустили недавно сюда карпа в два пальца. Шепчут черные крушины белым березам легенды о том, что стоял тут в лесу когда-то барский домина и что жил в нем дворянин, пожелавший уйти от мирской суеты. Поселился строитель на этом озере, потому что нет на свете красивее места, нет нагульнее сазана. Слушают зорями эти рыбацкие сказки черно-зеленые воды, подернутые кое-где ряской, затянутые в головище озера остролистой кугой, и нет в той воде дикова-тости, настороженности, а даже в черни ее видится что-то прозрачное, светлое, может, от березок, дугой склонившихся у самого берега к самому отраженному полукольцу.
— Замерзла? — подходим мы к Машеньке.
