|
Походил, поездил. Чего только не собирал. Забивал экспонатами сараюшку, сенцы и комнату. Любаша с пятилетним Колюнькой уж привыкли перепрыгивать через кипы желтых газет, стопки гербариев, через Маратову радость — кусище железной руды, найденной в речном отвале у Самочсрновки. строитель и сам  привык ко всему: и ходить по единой свободной дощечке, и ужимать семейный бюджет, и тратить деньги и отпуск на поездки по нужным местам. А когда доводил экспозицию, как строитель всем говорил, до «экстаза», ехал сдавать ее в область, в краеведческий музей. «И не жалко? — спрашивали.— Столько лет жизни». «Жалко,— отвечал Зерновой.— А куда же мне все? Пусть идет на люди». И теперь вот, извольте, в райисполком. На беседу по существу...
С тяжелым сердцем проходит Марат в спальню. Мерно сопит в своей кроватке Колюнька, Любаша лежит, отвернувшись к стене. Тихо плачет Любаша. Ах, эти женины слезы, бессловесные слезы. Все знает, все понимает. Слышала, интересно, про райисполком? Сама же давала на пояс пятнадцать рублей. Отсчитывает ему на всякое трояки, пятерки, десятки, дает на билеты туда и обратно —в Киев ли, Суздаль, Воронеж... А вчера кто-то из ее сослуживцев заметил, до чего же аккуратно у нее на пальто заштопана дырка. На перелицованном, на месте бывшей пуговицы.
— Ты все о том же? О проклятой штопке? — подсаживается Марат к Любаше и топит руку в ее волосах.— Ну, глупая она, та женщина, глупая!
|
