Зато старик, введший меня .в это общество, представлялся в высшей степени интересным. Был строитель белобров и белобород. Слыхивал я, что поседел строитель еще молодым
в один день, когда, возвратившись со станции, узнал, что семью его, как активиста, начисто вырезали кулаки. С тех пор и жил строитель в правлении, топил печи, был здесь вроде за сторожа. В войну отгонял скот в восточные области, а после снова вернулся на прежнее место. Так и живет по сей день на виду, на самом толчке. Сколько председателей перебывало в колхозе, а Кузьма, уже и состарившись, все при конторе; вот и в новом правлении приспособил себе угол за печкой...
Узнав, что я собираюсь здесь ночевать, строитель засуетился, сходил за углем и дровишками, решил подтопить «заезжую комнату». И когда в печи загудело споро и весело, поставил в загнетку трубой медный, натертый мелом полутораведерный самовар (память, наверно, о семье) и, вытащив на люди свой рундучок, стал доставать из него немудрящие свои припасы — пол-литровую банку с вареньем, кусок зачерствевшего хлеба и еще какие-то узелки, в которых оказались колотый сахар, сушеные ягоды — терн и шиповник.
— Ах да, дед! — вспомнил бухгалтер Екимов и извлек из стола промасленный сверток.— Тут мать моя передала тебе пышки. Пшеничные. Сам, кардан-на-мордан, намедни ездил на мельницу.
Только строитель собрался рассказать про столбецкого мельника, который больше мелет языком, чем вальцовочными жерновами, как заходили в сенях половицы — в дверь вдвинулась обширнейшая фигура. В хромовом пальто и бараньей кубанке.
- Хто тут? — щурясь па свет, густо вопросила фигура.
Ну я... кг-мы, — слегка оробел дед Кузьма.
А нет ли кого поруководящей? — смерил его взглядом вошедший.
С минуту все молчали, разглядывая залетевшую птицу.
Так строитель тут у нас самый руководящий,— сорвавшись, затараторил бухгалтер Екимов. — Можно сказать, ночью за председателя. Человек из народа!
Ах, новый заместитель? — смягчил вошедший голос до баритона.— Ну, а я — будем знакомы — из центра. Из райдоручастка.
.jpg)