Детей тебе и не надо было бы иметь,— сердито сказал прадед.— Зачем нам правнуки, если они тебе уподобятся? Кто нас-то простит?
Вас?! Вас...— Герка вроде бы и хотел задуматься, но решительно тряхнул головой, с вызовом, с норовом: — Не ты ли, дед, до войны-то небось стыдился своего отца, да тебя же носом в его белогвардейщину тыкали. Тыкали?! Тебя жив комсомол-то не хотели принимать. Он понатворил, тебе аукалось, а мне вот и откликнулось.В глазах Ивана Ивановича, прадеда, неожиданно возник блеск, слеза ли, ярость ли высветила зрачки. Он глубоко вздохнул, на груди тихонько звякнули кресты.
— Я за Россию воевал, и когда с австрияками, и в гражданскую... За мою Россию, родину мою, тебе ее не навязываю. И сын мой вот погиб за Россию. У каждого понятия свои, а Родина для всех — мать общая и,— прадед потянулся рукой через стол к Геркиному лицу,— не трогай ни кресты мои, ни ордена отца. Они кровью политы. Ты же не память нашу, не жену убил и детей, которые могли быть, ты Родину пропил, а без нее тебя на этом свете уже нет. Ты должен умереть,— сказал дед.— В нашем роду таких не было.
