Они скатились в воронку. Сапожников хрипел, из уголков рта у него толчками вытекала кровь. Петр ощупал его, 
на спине нашел две раны. И ему стало вдруг стыдно за себя, противно. Он взял Сапожникова на руки и, выкарабкавшись из воронки, пошел к своим во весь рост. Опять затарахтел пулемет, но тут с нашей стороны ударили из пушки, и стрельба прекратилась.
За то, что он вынес товарища из-под огня противника, Петр был награжден первой медалью «За отвагу». Но никогда за всю жизнь не мог забыть, как, очнувшись, перед отправкой в тыл, Леха, улыбаясь вымученно, одними губами, на которых запеклась студенистыми сгустками кровь, сказал слабо:
— Живи, Петр, вот такая мне невезуха.
И когда Леха вернулся через полгода из госпиталя (а ведь мог бы попасть и в другую часть), и позднее они никогда не вспоминали о том случае. И это тоже болью отдавалось в душе Петра, значит, он чувствовал тогда в поле, на снегу, под огнем, что Петр испугался, может, даже мыслишка Петра ему передалась? И всю войну в каждом бою перед глазами Калмыкова была та улыбка Лехина, взгляд его, какой-то ехидный и в то же время несчастный. Воевал Петр на совесть, награды получал, а Леха, раненный за войну тяжело и легко восемнадцать раз, заработал лишь «За победу над Германией». Как это случилось, не объяснил бы, наверное, ни один из командиров их роты, которых за время войны сменилось более двадцати.
