Написав заявление, он перечитал его, довольный, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака.
— Вот так, буду уходить по собственному желанию. Татьяна хотела было посетовать, что из-за алкашаон понапрасну расстроился и совершает глупость, но, вспомнив вчерашнее, сказала только:
— Делай как знаешь...
У горна на табуретке сидел Леха Сапожников. Он то открывал, то прикрывал кран поддува, и угли в горне то вспыхивали, и из них начинали бить огненные фонтанчики, то серели, покрывались тонким слоем пепла, мертвели, не оживляемые пламенем.
— Что за эксперименты? — недовольно буркнул Петр и пнул по табуретке.— Убери от горна, не место сидеть.
Леха, чисто выбритый, свежий весь и благообразный, покосился и улыбнулся одними губами, как тогда в сорок первом. И Петру опять сделалось не по себе.
Нарубишь токарям пруток, потом займись скобами, надо штук пятьдесят для базы отдыха, и хорошо...
Слышь, Петруха,— перебил его Сапожников.— Может, без отработки отпустите? Не могу я тут торчать, все спрашивают, лезут... Не могу.
— Ну и ответь, мол, на пенсию пора, вот и уходим. Сапожников слегка приглушил поддув, взял раскаленный уголек, прикурил и бросил обратно в горн.
Кто это «уходим»?
