Лишних слов на кладбище не говорили. Директор совхоза Мирон Козырев сказал, что Вера была хорошей, безотказной работницей, умной, самостоятельной женщиной, и пусть земля ей будет пухом. Потом дали время 
матери проститься с дочерью. У Капитолины и слез-то уж не было давно, такая старая была. Говорили, что Веру она родила в пятьдесят лет. Мать застыла у гроба, низко склонившись над дочерью, потом обвела помутневшими от времени и горя глазами односельчан и сказала:
— Не дай вам бог пережить детей своих...— и сухими морщинистыми пальцами прикрыла лицо. Ее подняли с коленей и отвели в сторону.
Гроб заколотили и на полотенцах опустили в яму. Все притихли.
Стукнул о гроб первый ком земли, и эхо глухого удара заметалось над степью и улетело к полуденному солнцу.
И голубые небеса будто бы провисли над одинокой и какой-то грубой, сиротливой среди всеобщей жизни и летнего цветения глинистой могилой, пахнущей сыростью и смертью.
И в этот момент, когда женщины утирали слезы, а мужчины скорбно помрачнели, раздалась на кладбище разухабистая песня:
Хоронили попадью, Водки выпили бадью, Потому что все село Попадью ту щупало... Хеба! Хеба! Купила бабка хлеба...
