Все повернулись. На большом мраморном кубе-надгробии, сбоку которого были надписи: «Оренбургского войска казак, Красной Армии боец Иван Иванович Строитель (1892—1985)» и «Упокой, господи, душу раба своего», 
качаясь, размахивая руками и заламывая голову, плясал пьяный Герка Строитель.
Все онемели, и только Мирон Козырев, широко шагая через могилы, пошел к Строителю. Герка плясать и петь перестал, присел и умиленно уставился на директора.
Ты что же делаешь-то, Герман, а? Свел жену в могилу, и еще тебе мало, пришел, орешь, как ополоумевший, кино строишь, а? Люди же на тебя смотрят, ты глянь им в глаза, людям-то...
Мирон! — пьяный скривился.— Директор! Мешаю я вам, а? Чего ж вы раньше ко мне не подступили, общественность? Ну?! А я вот сейчас отсюда всех вас, как из шланги... Всех! — Строитель выпрямился и, покачиваясь, стал расстегивать брюки.
Козырев беспомощно оглянулся. Было бы неловко тащить Герку с этого мраморного куба-памятника, но что-то надо делать. И тут вперед выступила Капитолина.
— Что ж ты, Герка, своего прадеда память топчешь? Ты глянь-ко, куда залез. Он ведь тебя замучит, как ты мою Верку. Ох! Он тебя изведет!
