Самогонка была слабой и вонючей. Он сморщился, пошарил рукой по столу, но, не найдя ничего, кроме папирос, опять выдохнул, выгоняя изо рта вредные пары, и закурил.
Успокоила... хоть немного отойду.Да я уж вас знаю,— хитро мигнула старуха.
Ты на что намекаешь-то, на что? Небось думаешь, сижу — выпить припрашиваю, а? Да у меня уж сотня приготовлена в заначке, если сын родится,— Николай потянулся и широко улыбнулся Летяге.— Сама знаешь... А тебе за добрые слова, а тебе...— Он подумал, чем бы отблагодарить старуху.— Во! Я тебе часы презентую.
Чево?..— Старуха подозрительно покосилась на него.
Часы, говорю, презентую.
Это чей-то «зентую» тако будет?
Подарю, поняла? Девяносто лет прожила, а русский язык не знаешь.
Да уж ты-то, поди, больно умный...— обиделась Летяга.— Трем курям корму дать не можешь, а ешшо ма-а-стер...
Так беседовал Николай с бабкой Летягой, самой древней, наверное, на всей Руси самогонщицей, вдовой друга деда Ивана — Семена Барноволокова.
