Но в этот вечер Петр Калмыков не просто злился, а потому и не искал поводов для разрядки. Гнев копился в нем, нарастал, как лавина, и, не имея выхода, начинал сотрясать его организм, стремясь вырваться наружу.
Татьяна сидела за прялкой. Купила на базаре хорошей шерсти по случаю и надумала связать Петру и себе по теплым носкам и варежкам. Она искоса поглядывала на мужа, ждала и понимала: неладное случилось.Петр ходил но комнате, пыхтел, сопел, кашлял, будто хотел что-то сказать и не мог. Потом присел боком к столу и прикрыл ладонью лоб и глаза. Он сидел к ней спиной, и Татьяна заметила вдруг, что плечи его тихонько вздрагивают, встала, подошла к мужу и отняла ладонь от лица. Он плакал, он плакал, как не плакал с тех пор, как, вернувшись с фронта, встретил ее у проходной завода. Исхудавшую, с синими кругами под глазами, блестящими голодно и болезненно.
— Што ты, Петя? — тихо спросила она.
Он посмотрел на нее мутно, сквозь слезы, и, неожиданно обняв, уткнулся носом в грудь ее, и зарыдал, не сдерживаясь, навзрыд, как ребенок.
— Што ты, што ты?..— Она поглаживала его по голове, чувствуя себя матерью, утешающей маленького сына.— Што стряслось-то?
Петр мотал головой, стирая слезы рукавом рубашки, и не мог вымолвить ни слова.
— Да што стряслось-то? Што? Умер кто, что ль? Ты скажи, Петенька...— Татьяна сама была готова расплакаться.— Петя! — закричала она.— Петя! Очнись! Што с тобой?!
