Володьке, помнится, завидовали все мальчишки: «порулить» лошадью — это, конечно, не фунт изюму.
.jpg)
А че? — разорялся Перевощиков.— Че мы — не люди? Мы тоже оттрудили свое. Чем я хуже этого татарина? — и он ткнул пальцем Керима, всю войну, и даже больше, просидевшего в лагерях.Керим побледнел, но молчал. Его мучила чахотка, и он был добрым человеком, Керим.
— Уйди, гнида! — опять захрипел Руба, и Володька просительно потянул отца за пустой рукав:
— Не надо, папка...
Но Руба уже рассвирепел. Он оттолкнул сына, и Володька заплакал.
— А-а... мать-перемать...— просвистел костыль и врезался в грудь Перевощикову.— Уйди, мразь!
— Лягушка! — Перевощиков стал засучивать рукава и двинулся в обход стола к Рубе. — Я тебе счас и последнюю ногу выдерну.
Это было уже через край, и фронтовики сразу вскочили с мест. Перевощиков приостановился, но, видимо, привык в колониях быть битым. Схватив за горлышко пустую бутылку, он разбил ее о стену и шагнул навстречу фронтовикам.
Но между ними стоял Керим.
— Это наши дела,— сказал он, вытолкнул полицая в коридор и вышел сам.
