Но не зря он ходил в партком, ходатайствовал за Леху. Не зря хотел, чтобы праздник был и для Сапожникова. Какой-никакой, а праздник. Их посадили чуть сбоку от стола, рядом.
— Фронтовики, они вместе ушли на фронт, воевали в одной части, вместе вернулись на завод...— продолжал директор, но Петр почти не слушал его.— И разрешите от нас, от всего нашего завода преподнести вам, дорогие наши ветераны, подарки на память: цветные телевизоры.. Будьте всегда в курсе дел страны и всего мира. А уж нас просим не забывать. Приходите в гости, не забывайте своих друзей... Да, а телевизоры вам доставят прямо домой.Потом еще говорили речи, аплодировали. И Петр, как-то не улавливая отдельных слов, понимал лишь, что хвалят их с Лехой, и думал, что надо хотя бы смутиться, в лицо ведь хвалят-то, но все происходило как во сне. После собрания и небольшого банкета в столовой кузнецы шли все вместе, гурьбой. Провожали их с Лехой до дому. И Леха был растерянно-радостен. Улыбался, что-то рассказывал, отвечал, спорил... Петру было не до него. Он слушал себя. Слишком все было маловероятно — после стольких лет работы и вдруг — все! Пустота — ни забот, ни тревог, будто бежал, торопился и вдруг встал, встал и оторопел: что же это?!
положил на рану. Леха бессмысленно смотрел на него, потом, видимо что-то осознав, пробормотал:
Подушку-то замажу...
Кто тебя? Ты слышишь, Леха? — наклонился к нему Петр.
Слышу, Бык. Я домой уже собрался, он из-за кустов вышел: «Егорыч, ты?»— а я и брякни: «Я», вот и получил девятнадцатое ранение.
Сволота... Чем это он ударил?
Занозой, видать. Ты не беспокойся сильно-то. Ничего... Хуже бывало.
Зачем же?
...Спасибо тебе за все, Петруха. Спасибо. Я ведь понимаю, нелегко тебе со мной-то было, только ведь совесть... совесть...— он не договорил, потерял сознание.
Леха, держись, Леха...— Петр намочил полотенце еще раз и положил на рану.
Прибежала запыхавшаяся Татьяна, и вслед за ней приехала «скорая помощь» и милиция...
