Песок был сухим, пыльным и разлетался по воздуху.
Тогда он стал рыть яму. Он копал с бешеным остервенением, ломая ногти и сдирая с рук кожу. Он хрипел и что-то бормотал про себя. И стал успокаиваться, только достигнув влажного и прохладного слоя.— Вот она, мать сыра-земля...
Николай перевернулся, сдвинул непослушные ноги в яму и забросал их землей. Потом снял рубашку, лег на спину и забылся.
Очнулся он от покалывания в ногах. Подумал: «Ага... проходит». Шевельнулся, будто нежась, потерся спиной о горячий песок и тихонько-тихонько, совсем по-стариковски засмеялся:
— Хе-хе-хе!.. едрёна... не сломался Колька-Сухарь... Хе-хе-хе-хе!
И летела в пространстве Земля, и небо, окутывающее ее голубым туманом, заслоняло от вселенского холода и одиночества совсем беззащитного перед временем человека.
Он пришел домой мрачный. Жена знала, что в такие минуты к мужу лучше не подходить, и терпеливо ждала, пока гнев его выплеснется наружу.
Она не боялась этих припадков гневливости, зная, что Петр ее не тронет, виноватым может оказаться
стул, не на месте стоящий, или поленья во дворе, до сих пор не расколотые, или... Многое могло быть не так, как положено бы, многое могло стать поводом для гнева, но не жена. Потому что, отгневавшись, он уже многие-многие годы присаживался рядом с ней и виновато начинал выкладывать, что случилось и почему.
