«Расположился дома у печки да у бабьих боков»,— подумал недовольно.
Двинулись! — гаркнул Барноволоков и неожиданно миролюбиво ответил Ивану, пристраиваясь рядом: — Ты же с белыми до последней крайности гулеванил. Или нет?Строитель с подозрением глянул на бывшего друга детства, сбивал с толку Васькйн тон.
— Все мы где-то были. Я, между прочим, и в красных походил немало.
— У нас это называется — перекрашивался,— пояснил Васька-кожаный.— Не бойсь, Ванька, тебе-то уж точно: все зачтется.
— Скажи сразу — хлопните?
— Хлопнем, пожалуй,— легко согласился Барноволоков.
— И молодежь?
Тех — не знаю, хотя установка у нас твердая -казачество, как контрреволюционное сословие — уничтожить. Вырвать у гидры бандитизма гнилые зубы,— не то шутил, не то всерьез говорил, понять было невозможно. В Ваське, кожаном человеке, было что-то исковеркано, сломано. Но Иван не мог догадаться, что именно — душа ли болела, разум ли повредился.
Не понимаю я тебя...— Он сглотнул комок, подступивший к горлу.— Всех нас, станицу, линию нашу — долой, так?
Ну, не всех, не бойся — останутся, кто признает себя мужиком, то есть выйдет из класса угнетателей и присоединится к классу угнетенных.
