А дней через пять потянуло воздухом с юга, и земля начала подсыхать. Кирпич увидел на припеке черно-красных «солдатиков» и только тогда поверил: весна! Пошел к соседу, постригся. Надел чистые штаны и рубаху. Отправился на берег глянуть глины. Вернулся довольный, стал готовить «горно»...
Он ведет меня по двору, показывает топку, лаз, куда сажают на обжиг посуду, духовики, обмазанные на зиму коровяком. Ведет и к «гончарке».
Смотрю на него: сединой просветлило голову, даже брови. И за этим — вся жизнь. Всяко было, но что бы ни случилось, вновь и вновь разгибало Кирпича, заставляло браться за глину...
Вот сижу вместе с ним на завалинке, щурюсь на заходящее солнце и думаю: живет человек в поселке — самородок, умелец, способный разговорить даже глину. Ищет в лугах, на полянах нужную форму и краску — свой счастливый аккорд. И что за мера в чувстве прекрасного у пожилого крестьянина, что за нашенское рукомесло! Вот ведь дар-то какой, вот ведь семя, из чего в народе родится великое, вечное, чему надобно поклоняться.
