Берестяные песни
По утрам дымится река — значит, бабье лето кончается, нет уже той теплыни, что прежде. «Да ить дело не к петрову, а к покрову,— лениво судачат в автобусе.— Цыган, гляди-тко, покупает шубейку...» Невесть какая
сила подхватила меня с постели, привела к этому репсу с третьими петухами, в экую рань заставила поспешать на далекий хутор Одинок, к Бояну Ипатычу Павину, о котором наслышан и к кому давненько тянет на песни, на его берестяные песни.
Юлит торопыга-автобус. Все берегом. И бугор не бугор— медведица придремиула за речкой, выгнула свой лесистый бок; по зеленой крепи дубов — золотистые свечки, березы. Березоньки... Если глянуть с горы, так и Зуша утрами не Зуша, а вроде береза; по руслу сизоватым стволом улегся туман, по туману — темные пятна разрывов, а над всем этим маковки ЛЭП, и поют провода свои песни где-то в теле «березы».
Ну, и как там Павин, играет?
Еще как... играет,— кокетничает молодайка.
— Будет скоморошничать-то,— останавливает ее та, что постарше, и смягчается, поворачивает ко мне лицо: — строитель намедни жоровлей остановил...
А было все утром, вот так же на зорьке. Вышел Павин за порог под ракиту: хутор вроде па месте, сады и прудишко тоже. Через дорогу калины-рябины гнут долу ядреные кисти. Тянуло отволглою тиной, лежалым хворостом. Павин отыскал в сенях топор, подошел к возу, подтащил к колоде крутую охапку разной хворостяной мелочи,
Солнце, едва оторвавшись от горбунцовского верха, уже высветлилось, сделалось суше. Павин все махал топором. Вдруг строитель остановился, отложил топор и прислушался: над леском бродили неясные крики. Павин слегка побледнел, смахнул пот со лба, снял форменную фуражку — свою старенькую «почтарку».
Так и стоял. А крики крепчали, бились о крыши, о рябое зеркало пруда, о плечи; тревожные — отдавались в садах. Вожак вел караван. На подлете обозначились два каравана. Темные нити их выгибались, завивались друг к другу хвостами, вытягивались за вожаками.
