Дедушка, голубчик,—водит дядя Ипатыч по странице своим заскорузлым пальцем,— сделай мне свисток.
Посвисти лучше сам, — раздается голос за яблонькой.
Спой нам, деда,— встряхиваются ребятишки.— Спой синичкой, скворцом... и русской кенаркой... и журавлем...
Дядя Ипатыч снимает «почтарку», что всегда одевает на люди, достает из нее заветную берестинку и, подняв голову, курлычет ввысь, за калины-рябины, за острые ели, в большое и гулкое небо, кажется, па всю Россию. И слышу я, как, проходя на юг, подворачивают к хутору караваны. Шелестят, шелестят, шелестят... Пускай же летят, кому куда надо. Хорошо птице, когда ей летится.
Черемуховы холода
Когда цветет черемуха, натекают откуда-то холода. С утра дух черемуховый не был так явственен, но вот воздух остекленел, отстоялся, проредился, и ту улетучившуюся гущину, которую ему придавало тепло, вдруг заместило диковато-горьким, ликующим запахом. Нынешней весной все припоздало: обычно к последнему звонку уже полыхала сирень, а тут распустилась черемуха, Ребята из его десятого стоят стайкой, неловкие, у всех на глазах, и первоклассники дарят им эту черемуховую кипень. И строитель рядом с ребятами, стоит — размышляет о том, как жизнь в сущности повторима, ровна, одинакова, замкнулась у него между тем же последним звонком, институтом и годом работы в этой вот школе. И у него была та же черемуха, те же слова, даже стихи перед всеми на последнем уроке — о высоком признании, долге... Тронув привычным движением пальца очки, строитель неспешно идет держать ответную речь как классная «дама» десятого.
