— Крестом? Ну да! Неужели отец?
— Лет пятнадцать как помер,— продолжал Строитель.— Не хозяин был, хоть — и нету, ничего не осталось. Только лих был па драку и па этой... гармони. Где в деревне завяжется, гам и он. Кантырем по башке в один час ему двин
ули, принесли домой: пате...
—Ну, а гармонь-то цела его?
—Мать, — повернулся хозяин к Антоновне.— Не знаешь, цела?
—А кто ж ее? Может, на чердаке?
Строитель полез туда с лампой. Долго возился там, наконец вместе со всякой рухлядью подтащил к краю и разваленную в лоханку гармонь, собрался было сбросить ее вниз.
—Да ты что? — испугался проходящий и подставил свои осторожные руки.
Протер носовым платком планки: она, гармонь самого виртуоза Креста! Кто не знавал ее в прежних Ливнах по инкрустации — по соломенному-набору на планках. Кто же не слыхивал, как наяривал на ней Крест по ярмаркам.
Я все слушаю и слушаю Зорина, но ни словом, ни взглядом не выдаю того, что узнал его в том проходящем. Слушаю зоринский рассказ — целую эпопею, дело всей его жизни. Про то, как нашлись гармони в деревнях, как, отремонтировав, они с Градовым ладили их, приводили в одну — для ансамбля—-тональность. Потом сами сделали три новых ливенки. Кузнец Евстигней Горбачев отковал на свой лад и вкус трензель. Трензель да бубен, да ложки, да балалайки — вот к ливенский дух. Подобрались гармонисты — деды мигом вспомнили ливенку, потянулись и внуки. Петухами слепливались деды.
Ты, Павел Ильич, не выпирай, не выпирай,— поучал дружка на репетиции Зеленцов.— Под меня строй.
Как это под тебя? — Обижался Зеленцов.— Да я... я на Черкасской первым, вот именно, был гармонистом.
Да у вас па Черкасской,— с чувством явного превосходства улыбался Зеленцов,— вовсе не умели «Страдания».
Это у вас на Стрелецкой, Сергей Иванович, вот именно. А все Ливны играли только по-нашему. Сначала «Черные брови», потом...
Как это, сверх рубанка да топором?!
