Ливенка
Мы идем по нешумным,
шелестящим листвою улицам. Усталое тополиное золото перепархивает перед глазами, мерный говорок собеседника вплетается в это недолгое золото, в тихий аллейный уют:
— Ходили тогда в серединной России все больше «тулки». Ну еще петранеевекпе, череповецкие, саратовские. Хаживали по земле русской, прославляли свои кра-ины. А после крымской войны появилась и у нас в Липнах своя гармонь-ливенка. По восточную руку уходила до самой Рязаищины, а по западную — до Орла и подальше. Голос на сжим и разжим одинаковый, мехи длинные, хоть подпоясывайся. Оттого-то и звук приглушенней, напевней, приятней — человеческий голос. Начнут голоса выговаривать, а басы им давай то рожком, то жалейкой, то сопелкой подыгрывать. Не гармонь — целый оркестр на деревенском лугу...
Собеседник мой — мужчина средних лет, в меру сухощав и приветлив; слегка удлиненное лицо подвижно и выразительно, в фигуре, улыбке, в глазах, угадывается натура, что называется, артистическая. Это Зорин, Леонид Иванович Зорин, из третьего поколения именитой фамилии, с коей, но преданию, и началась пискунья-гармонь. Дед передал свое мастерство сыну Ивану. Оправдал, видать, сын доверие Федора, коль заказывал ему инструменты сам Пятницкий. А теперь ведет это дело он, внук...
Мы проходим с Леонидом Ивановичем в городской парк, к откосу, садимся на тяжелую, с изящной изогнутой спинкой скамью.
Внизу, под откосом, сходятся две речки — Ливенка и Сосна. Как и в давние времена, смотрится отсюда легко. И удивительно знать и воображать в вечереющем воздухе, что здесь когда-то бывал Паустовский, а еще раньше Лев Толстой, Бунин, Фет. И они, возможно, оглядывали эти места, речку Ливенку, ласкали взглядом ее девичью гибкость, всю в перепадах-плотинах. Слышали где-то внизу живой голос пискуньи...
По соседству, за распахнутыми окнами клуба пискнула гармонь, затем вторая. И вдруг затеялось, схлестнулось, пошло все игривей, занозистей. Репетиция, что ли? Ну да. Закрываешь глаза и слушаешь, представляешь былое, давнишнее...
