Пел и про хутор наш, и про дом, и про своих ребятишек. Ну, что языком говорю, то и ей, берестникей... Командир батареи услышал и спрашивает:
Что это? Осень и вроде как жаворонок? А
ему двое, тоже с наших краев:
Так это же Павин...
Попросил командир меня — спел. Так и пел по клубам соловья, и синицу, и скворца, и жаворонка. Пел к в Польше, и после в Финляндии. Нет там таких берез, как у пас. Слабая, водянистая шкурка. А береста бересте, скажу, рознь. И ее, стало быть, надо воззнать, выбрать какую. Походить, поискать в лесу надоть. Сильно тонкая— свистит резко. Сильно толстая — тянуть силы много, даже в пот тебя кинет. 15 самый раз неширокая, песухая, нетолстая — па такой хоть слова выговаривай...
Дядя Ипатыч снимает «почтарку», достает заветную берестинку — свой единственный инструмент, Запевает «Страдания», так и слышишь:
Ах ты, дружечка ты, мой голубочек...
Потом идет веселый наигрыш «Русского», за ним грустная «Ночка».
— А в Отечественную,— опять затевает дядя Ипатыч,— за Москву кровь свою пролил. Отбили, помню, атаку, приткнулись кто как с устатку, а тут, гляди, вот-вот попрут снова. Ну я и запел. Зашевелились, заулыбались ребята, потянулись к винтовкам. Л строитель как зачал минами в шахматном, стал быть, порядке. Тут-то ногу мне в небо швырк. Чую: вроде пчела укусила. Вижу: полстопы отвалило. На соловья, сволочь, бил...
Дядя Ипатыч, не жалея слов, все рассказывает. И про то, как над его детишками здесь издевались фашисты, и про то, как вернулся инвалидом на погорелое, как всей семьей бедствовали, как из тринадцати «ребятенков» у него осталось лишь семеро, как работал на колхозном свинарнике, где и получил первую в своей жизни Почетную грамоту.
Тяжко было, куда уж трудней. И у меня закипает в груди, и я думаю: «Да какую же нужно силу, чтобы пройти через все это и тянуться по-прежнему к песне, петь ее берестяным голосом светло и прозрачно, как поют птицы в наших лесах! Сколько надо любви к этой песне, к отчему краю, чтоб оставаться все тем же, из кого выбивала жизнь кулачищами песню, выбивала — не выбила».
