Сзади кто-то подталкивает тетку Олимпию, но тетка Олимпия стоит неколебимо.
— Что Густоварь, говоришь? — наконец, выныривает из-под теткиного крыла дед Тришка, теткин муж, и 
ведет, словно принюхиваясь, носом по комнате:
— Свое густо варим, чужое не собираем...
Сам строитель сух, востроват, стоит на ногах шатко-валко, лицо пышет жаром, сырые глазенки так и рыщут но стенкам, над глазами фуражка с крабом. Давным-давно, еще в дни своей молодости, теткин муж с годишко проплавал на какой-то торговой посудине и теперь считает всякое море, в том числе и житейское, по колено.
— Уже нанизался! — осаживает супруга тетка Олимпия.— Пока я по промтоварным, строитель в винопольный... У, растармашный! — намахнувшись на него, шагает через порог тетка Олимпия и смотрит вокруг с интересом — на витрины, плакаты и стенды.— А это что? — тычет она в кость мамонта.— А это? Вот это? — идет и кивает она то на застывшую фигурку дрофы, то на кусок железной руды.— А это?
— Так это же прялка, тетка Олимпия,— приостанавливается в удивленье Марат и смеется.— Своих уже не "узнаешь...
— А это? — останавливается она у кострового пояса в изумлении.
