Пояс и в самом деле хорош, гордость маратовского музея. Лет полтораста ему, не меньше, а краски-то, краски! Так и звенят костровым узором. А шерсть-то, шерсть-то — легка да мягка. Недаром такую вещицу Марат поместил в главный угол. Ишь, горит, полыхает, высвечивает. Ишь, змеится, извивается, вьется с потолка и до пола...
—Шшо-о это? — осекшимся голосом повторяет тетка Олимпия, вытаращив глаза на пояс, и переводит взгляд на деда Тришку: —Откуда же это?
— Н-да, откуда ему тут? — озадаченно смотрит тот себе под ноги и пританцовывает: — Во дела...
·Это же мой пояс! — бурея лицом, гремит тетка Олимпия, так что за окном шарахаются грачи с ракиты.— Это пояс еще, царство ей небесное, нашей прабабки.— Она тянется к гвоздю и мощной рукой изымает костровый пояс из экспозиции.— Вот. Вот. Вот,—мнет она его в крепких ладонях и показывает Марату какие-то подпалины, метки и прочие, одной ей видимые приметы, свидетельствующие о несомненной принадлежности вещи к теткиному роду.
·Да-да, это точно... твоей прабабки...— поддакивает дед Тришка.—Только как строитель тут? Вот в чем преамбула.
·Злыдень, расточитель, пьянчуга! Все добро из хаты сволок! — засучивая рукава, надвигается на мужа тетка Олимпия. И приостанавливается, принимается подвывать неожиданно тонко, по-бабьи: — Иссушил всю, окаянный...
такую вещицу Марат поместил в главный угол. Ишь, горит, полыхает, высвечивает. Ишь, змеится, извивается, вьется с потолка и до пола...