Рассказывает Строитель Строительыч историю его возвышения и захнрения, и вижу я, как вникла в этот заводик вся его жизнь, от него все и боли и радости Кирпича. До войны дело шло: промколхоз отправлял кирпич и посуду машинами. И хоть после войны здешний товар пуще прежнего нужен был людям, заводик уже не поднялся. Пошел
по рукам: передали его какой-то артели, та — районному промкомбинату, тот — межколхозной стройорганизации. Наконец потрепанное наследство принял введснский колхоз.
Все эти годы, истосковавши
сь, вертел солдат на кругу горшки да тарелки — просто, бесхитростно, привыкая. Ему нравилось снова вдыхать запах глины, чувствовать пальцами ее понятную мягкость и думать о чем-то своем, затаенном, давнишнем, отчего еще ближе становилась вся эта равнина, ее голубые шурфы-озера и соседний дубняк.
Он бродил по лугам и полянам, примечая, как держатся в травах цветы, как клонится долу бордовый рожок наперстянки, как розовеет на взгорках вереск, сиренево смотрит вороний глаз... строитель клал цветы на плоскую, жесткую от работы ладонь, глядел на них, не уставая, стараясь понять, чем берут они, что в них человеку. Часами после возился в «гончарке»: вырезал из бумаги своих полевых и лесных знакомцев, накладывал бумажные трафареты на темноватую от сырости глину, прокрашивал их. Но не хватало чего-то. Квасные кувшины стояли такие же скучные, одноколерные, со стандартными ромашками, колокольчиками, наперстянками. И когда однажды строитель додумался «цветить» гусиным пером прямо по глине и колокольцы вдруг, как на акварели, попрозрачнели, задрожали ворсинками, пришел председатель, сказал:
— Свертывай, понимаешь, комедию. Будем свечи делать для тракторов.
— Как? Из глины?!
— Дефицит,— голова! А посудой и так весь местпром загрузили.
Делали свечи. Делали аптечные банки... Производство закрывал другой председатель. Упросил его Строитель Строительыч не сокращать, оставить их хотя бы с напарником. «А что? — рассудил председатель.
