Родился я еще в прошлом веке здесь, на этом корню. Отец мой крестьянствовал, на помещика Мишку Домогацкого робил. Всю жисть свою жилился, семьищу кормил. Старший, Афонька, пошел по портняжной и плотницкой. Егорка тоже дому подпорой, сапожничал. Только я сыздетства к песням, стал быть, привадился. Ну, а что от песни в крестьянстве? Бил меня батя нещадно, отучал от песни.
Помню, сижу у лесочка, прислушался: дрозд! Вот затев
ает— мудрено мне. А корова тем часом возьми да и скройся. Пришел ко двору, батя соскреб меня и под себя:
— Ах, родимец тебя задери!
Насилу сосед отнял. Цельную неделю после жил под омшаником, а сестрица, Прасковыошка, приносила мне хлеба... Беззащитный был. Я к мамке, бывало, а она мне:
— Ты подальше от всех. Сторонись.
Пойду к лесу, берестинку зачищу, посвищу да послушаю иволгу али синичку. Послушаю да опять посвищу. А осенью определили меня в приходскую школу. Любила меня учительница, без обеда не оставляла. Я, бывало, ей по-вороньему каркаю, по-коршуниному торкаю, а ей интересно. На другой год батя забрал меня: пусть, мол, по хозяйству толкается. Так всего один класс я и кончил. Ну, и тоже крестьянствовал, да неважно, видать. Больше к лесу тянуло. По хутору меня так и кликали то «Дроздом», а то «Перепелом».
Подступило время — пришла революция. Батя к той поре помер... Приволок я из лесу яблоню, корни почти все обрублены, а поди ж ты — взялась, зацепилась. Дождишком, стало быть, отлило. «К новой жисти, гляди-ко»,— подумал я и сказал старшему брату:
— Теперича мы с тобой равные.
А строитель собрал всю семью, брякнул по столу лапой, да и решили все следом за ним отправить меня в примаки через овраг, на Горбунцы. Там и жил я с Лпросыошкой до самой Отечественной... Ну, а дальше сказывать некогда, надоть почту везти.
Дядя Ипатыч проходит в сени. Снимает старую, надевает новенькую фуражку — «почтарку»: на люди ж. Идет запрягать мерина в тележку-двуколку.
