—Так-то спокойнее,— сказала она,— а то, гляди, зимно-холодно.
Навстречу двигался человек — городской: в фуфаечке, туфельках; то и дело схватывался за уши и приплясывал от холода.
— Ровно как февралевский, с недохватом,— вздох
нула Антоновна, когда прохожий скрылся в поле за поворотом.— С зимой шутки шутит.
Запуржило вдруг сразу. Все смешалось, завыло, стало валить с ног. «А ему каково? — подумал я о проходящем.— Ведь ближайшая деревня — Смородинка. Километрах в семи...»
И представилось мне, как замерзают: сначала является ко всему равнодушие, потом непременно захочется отказаться от ходьбы, от борьбы, потянет на тнхое, мягкое: сесть, прикорнуть, потом, махнув на все свои надежды и планы, сложить руки, утешиться, что и так хорошо, пусть другие. И тогда все... конец...
— Сын у меня здесь живет, — потянула меня Антоновна.— Зайдем.
Вскоре мы грелись в жарко натопленной хате, а хозяин— сын Антоновны, небритый и полупьяный, совал в печку плашки еще и еще, потом вышел зачем-то во двор. Мы прислушались и уловили во дворе голоса. Наконец в сенях громко застучали о пол, и в дверях показался хозяин, поддерживая одной рукой человека. Это был тот, проходящий. Кулем опустился на лавку.
— Вот нашел за сараем,— сказал мрачно хозяин и повернулся к незнакомцу: — И какой ляд погнал нынче тебя, дурака, в путь-дорогу?!
— Полегше с ним, — зашептала Антоновна,— посердешнее. Не вишь, еле держится.
За гармонями я,— вздохнул проходящий и попытался сделать улыбку.
За гармонями! — всплеснула руками старушка.— За какими гармонями?
А за ливенками,— оживился тот, начиная растирать руки, отогреваться и уже радуясь и теплу в хате, и людям, и тому, что все позади, что строитель будет теперь — по примете — жить удачливо, долго.
— За ливенками,— тяжело рассмеялся хозяин.— Да мне миллион дай - и такую погоду не двинусь.
Да уж ты такой, Сеньк: топора на свою ногу не бросишь, — заворчала старушка. — Только б себе.
Ну, а как же,— воздвигся Строитель над столом.— А кто же откажется? Да мне хотя руки руби — на спину, скажу, положи — понесу.— И опять усмехнулся:
Так за гармонями, значит? Дела-а... А у нас батя— верно, мать?— был по этому делу монтер. Может, слышал? Крестом звали.
