— Все равно. Казачье офицерье — звери, знаю я их.
Тебе досталось, так всех под одну гребенку не чеши.Я и не чешу, если хочешь знать — гребу, граблями их, граблями... Да так, что у некоторых еще до стенки хребет ломается, раком встают.
Гад же ты, а?.. Вот гад, и что я тебя в детстве метелил мало? Сам себе удивляюсь.
Молчи уж. Досидишь до полудня — выпустим, руководи дальше.
Объясни мне все-таки: ребята молодыми были, их-то за что, за какие грехи? Они и не воевали вовсе — ни за тех, ни за этих.
Все. Кончено. Лучше уж матерись.— Барноволоков поднялся, похрустел кожей куртки и ушел в горницу сельсоветовского дома.
Першин попытался выбить дверь, но расшиб плечо и расцарапал руку о вбитый в косяк гвоздь, на котором когда-то в мирное время у хозяев дома висела конская справа..
С утра станицу разбудила весть: в двенадцать часов всему взрослому населению собраться перед сельсоветом, у кого есть — захватив оружие,— сход.
Сходились медленно — власть приехала из города, ждать хороших вестей не приходится. То выгребали все из амбаров, то переписывали скот, то собирали по избам, выпрашивали, а у кого и просто так брали награды — кресты и медали. Теперь вот с оружием требуют.
