Он сидел на завалинке и чувствовал, как под жарящими лучами волосы его будто бы стали дыбиться, 
накаляться и даже слегка затрещали. Он смотрел на клен, росший одиноко во дворе, и как из пелены тумана проступало в сознании: родной, родной, роди-и-мый!
Клен рос оттуда, где были его, Николая, давно умершие отец и мать, деды и бабки, и в то же время он стремился туда, где, должно быть, горько плачут нерожденные дети Татьяны. И клен понимал его, как может понимать одинокая душа другую одинокую душу. Он — брат, родной, родной, роди-и-имый!
Николай и себя почувствовал кленом, он ощущал, как узловатые руки его, словно глина в засуху, потрескавшиеся от долгой работы, становятся ветвями и тянутся, тянутся туда, в небо, в будущее, которого уже не будет. Он сломал прутик и резко встал, в глазах потемнело. Николай потянулся к солнцу головой, руками, всем телом, но неожиданно резкая боль пронзила его по позвоночнику, и он упал, будто подкошенный...
Он лежал на песке дорожки и чувствовал себя ничтожно маленьким и жалким перед всем этим белым светом, и смотрел в бездонное небо, и ему казалось, что небо прогнулось, провисло над ним и давит, и зовет в свою глубину.
Николай попробовал встать, но ноги перестали ему повиноваться. Он перевернулся на живот, кое-как подтянувшись на руках, взобрался на завалину, сел, прислонившись к теплым бревнам дома.
