Тю! Учитель... Слышь! — Парень опять толкнул своего молчаливого напарника.— Папаша-то разбирается...
Моторист промолчал, только чуть отодвинулся от бурильщика.Бурить, папаша, это тебе не хухры-мухры... Это наука!
Ну, раз ты такой научный, так и бери граниты, а если фартовым быть хочешь, то собирайте свою коломбину и сыпьте в ту сторону, там седловина, самый разлом... Я там выходы кварца видел...
Тю! Ха-ха! — уже не так уверенно хохотнул парень.— Вы что, отец, местный краевед-любитель?
Дед я...— буркнул Николай, повернулся и пошел в чащу леса, не выбирая направления, просто — с глаз долой. И щемило сердце, все-таки любил он свое дело, больше всего на свете любил... и ненавидел, потому что не осталось теперь у него ничего. Совсем ничего и никого. И он, чувствуя какое-то злое наслаждение, ступал наземь, топтал ее, эту пройденную им вдоль и поперек, избуренную и сделавшую его одиноким огромную и безответно равнодушную землю.
Домой он вернулся, когда солнце только перевалило зенит.
Было жарко, но Николай .не пошел в дом, где всегда стояла прохлада, а сел на завалину. Он сидел сгорбившись, будто какая-то тяжесть пригибала к земле, и бездумно прутиком что-то вычерчивал на песке. В нем происходила какая-то неясная даже ему самому внутренняя работа. Нет, это невозможно объяснить словами.
