Не было его там, не было!— воскликнула мать в отчаянье.— Ведь он же мой сын, брат твой единоутробный.
Идите, мама,— Василий встал, и мать поднялась с места.— Идите, не надо бы нам встречаться, ни говорить. Что прошло, то прошло.Так и не зайдешь вовсе? А отец-то...— вдруг испугалась она, вспомнив, как налились кровью глаза старика, когда он услышал о приезде живого, здорового сына, пропавшего аж десять лет назад и не подавшего за это время ни одной весточки. С солдатами приехал, значит рядом служит. Что ж молчал? Почему?
Отцу скажи — не с добром я приехал, потому не хочу, чтобы это вас задело.
Что задело, сынок?
Узнаете, мама, всему свой черед. Я уеду, вам здесь жить. А пока идите, идите же!— почти выкрикнул Барноволоков.
Спокойным летним сном спала станица, не ведая, что будет утром. Не спали только в сельсовете да в доме Барноволоковых. Старик раздумывал про себя, с чем приехал сын, даже к родителям идти не хочет; какое несчастье привез Васька, кожаный человек? Старуха тоже ворочалась с боку на бок, вздыхала тяжело и замирала, следя, как перемещается по крашеным половицам голубая лунная дорожка.
В сельсовете спорили. Председатель сельсовета инвалид гражданской войны Васька Першин, запертый в чулан за угрозу разоблачения тайны приезда своего тезки и погодка, матерился и пугал, что пожалуется во ВСНХ, убеждал, просил и опять сбивался на ругань.
