— Сыно-ок...— позвала мать.— Васенька! Солдаты начали давить каблуками окурки, расшаркивая по полу искорками попыхивающий табак. Василий головы, не поднял, сидел как истукан, 
тяжело нависнув грудью над столом. Громыхая прикладами о порожек, красноармейцы вышли.
Ва-а-сенька...— сквозь слезы повторила мать.
Не надо, мама,— сын наконец поднял голову,, и мать увидела в его глазах холодную пустоту.— Не плачь, не зови меня. Я — умер.
Да как же так-то, мы все глаза проглядели, повыплакали, ждавши... Один ты остался у нас, Сенечку-то, сльштал?..
Слышал,— глухо ответил кожаный человек.— За дело его.
Что ты говоришь, что говоришь-то, вы. ведь братья! — она в ужасе отпрянула к косяку двери.
Были братья, пока он шкуру свою белым не продал — Колчаку-собаке.
Вася,— мать подумала вдруг, что сын тяжело болен. Она подвинулась бочком к табуретке и осторожно присела, перебирая руками передник — забыла снять, так торопилась.— Колчак-от — Колчаком, Сенечка здесь при чем, он разве ж во всем виноват? Он?
Мама!..— голос Барноволокова сорвался.— Меня эти колчаковцы голого в сорокаградусный мороз на дыбу в смертном вагоне вздернули и бросили вагон в тупике. Там, мама, я и умер. Не в плену от голода, не в госпитале от тифа, не от ран на фронте. Посмотри на меня — в этом вагоне все во мне замерзло, все умерло: и душа, и разум, и сердце захолодело. А ведь Сенька был среди них.
