Не знаю пока. Потом дойду, а сейчас народ решил всех буржуев и кровопийцев под корешок, и я противу народа не хочу и не пойду.
А я — не народ?Ты в погонах.
Значит, кровопийца? Когда же я кровь пил, с кого? Я ж тебя этими вот руками нянькал.— Петр Егорыч удивленно посмотрел на свои ладони.— Этими самыми руками... Значит, не отпустишь нас добром?
Сколько вас там?
Двое. Ординарец со мной, Семен Барноволоков, товарищ твой бывший.
Сенька?!
Вот тебе и Сенька...
Так это он из пулемета садит?
Он.
Троих у меня положил, хорошие были ребята...— я задумался, жаль было погибших, но и дядьку с Сенькой тоже.— Поговорю я с комиссаром, может, согласится, отпустим... А?
Чего уж... «отпустим»... Мы ведь ваши, как это... классовые враги — я и Семен.
Может, вы к нам?— спросил без особой надежды.
А ты сам переметнулся бы?
Нет.
Ну так и мы — нет. Пойду я, Иван, пора кончать, давай, что ль, напоследок обниму тебя еще раз, как-никак родной ты мне. Живи долго.— Он поцеловал меня троекратно.— Прощай...
...За деревьями меня встретил комиссар. Не любил я его. Была в этом человеке какая-то змеиная ненависть ко всем и всякому.
До революции он, говорили, был каким-то эсдеком, потом стал эсером, кем он состоял при мне, я догадался позднее, нет, не комиссаром,— провокатором.
