За время боев я столько раз уже был ранен, что привык к сосущей боли и она даже мне нравилась. Нравилось, что болит, ведь если болит, то, значит, еще жив. Слава жизни. В этом аду никогда не поймешь, жив ты или уже умер.
Все происходило в полусне. Мы остановились на ночлег прямо в степи, возле виноградников. Развели костры. Я завернулся в бурку, лег на сухие виноградные лозы, которые предусмотрительно набросал на сырую землю Кази, и уснул, теперь уже по-настоящему. Рядом, сидя по-турецки, подремывал друг. Спать можно было спокойно.Опять двинулись еще до рассвета. Колонну вел Рабиев, точнее, он ехал впереди сотни, а сотня плелась среди обозов, пеших солдат, упряжек, которые непонятно зачем тащили пушки, будто кто-то еще собирался что-то оборонять.
Началась какая-то каменистая пустыня. Мы свернули с дороги и пошли наметом, обгоняя пехоту.
Перед поворотом на Керчь стоял разъезд из десятка верховых, они направили всех конных на запад.
— Там, на берегу, оставлять коней и — в порт, грузиться на корабли! — кричали они.
Мы свернули.
— Тигана, кому мы оставим коней? — спросил у меня Кази.
Я ничего не мог ему ответить. Действительно, кому? Не повезем же их с собой за море.
Проехали мимо каких-то сараев из дикого камня. Там суетились люди в военном.
