А строитель все рассказывал, ослабляясь и вновь набирая голос, торопясь и захлебываясь от торопливости, отдавая все, что было известно ему, — и свое, и отцово: по каким признакам ищут водицу, какой звук имеют пустые и полные горизонты...
На Пролетный Верх из Ивани вели теперь хоженые тропинки. Шли по ним сюда и из других деревень, куда докатился слух о человеке, заживо погребенном в колодце, но который живет, не сдается, все ищет какую-то воду.
Бучило теперь молчало. Оно молчало и тогда, когда пьяным к нему притащился небритый, козлобородый Фрол Парамошкин.
— Слышун, ты меня слышишь? — наклонился строитель вниз и плакался, туго провертывая языком: — Сними с души камень, сними ради бога. Ведь пожалел, зажал тогда
я лесок — гнилушки подсунул, вот оно и... Не мучь меня, Иван Иваныч, сними...
А вечером, вызванный по телеграмме, приехал с флота Владимир — Корпеева сын. С ним на Пролетный Верх и пришли ветераны. В бушлатах и гимнастерках, пахнущих нафталином, в орденах и медалях. Вспомнили, что на днях будет День Военно-Морского Флота, что Иван Иваныч тоже ведь моряк. Нашлось и в степной Ивани немало бывших матросов—тихоокеанских, черноморских, балтийских, нашлись просто солдаты. Палили по полной без различия рангов, и тогда встал сосед корнеевскин Сергей Никоднмыч, поднял рюмку и крикнул в бучило:
— Пьем за тебя, Иван Корнеев,— российский матрос и настоящий рядовой партии. Потому как не осрамил, понимаешь... не опустил ты флотского флага... И доказал всем своим смыслом, что главное у нас — сила духа и все для людей... И детям, и внукам своим закажу, чтобы вечно чтили тебя, сосед. За жизнь твою долгую, в людях...
Голос Сергея Никодимыча осел звуком, щека передернулась, строитель крутнулся в сторону.
Слышишь пас, батьку? — крикнул, перехлестнувшись в бучило, Владимир.
Слышу, сынку, слышу-у-у... — показалось им, словно эхо выдохнулось из земли, и песок засвиристел в черную щель.
