|
В полях сильно парило, чмокали, уходя в землю, тающие снега. От густого земного настоя кружилась голова, сладко толкало сердце. Санная дорога была еще вся во льду, принакрыта конским навозом, она бугрилась над местностью и знакомо вела, подгоняла Зернового в родную деревню. Еще спуск и изволок.  Еще один лог и вот она, речка, светлая, славная Вздвиженка. Скольким обязан каждый из нас такой невеличке. Детство на берегу, в плоскодонке, здесь тебе и еда, и игрища. Караси и плотвичка снуют по коленям, в пятки бьют роднички, заросли ивы свешивают косы в самую воду. На песке горит неумолчно костерчик, и кипит, кипит в котелке. И Володька Ефремов читает про ковыльные степи, про вольную жизнь, про Тараса Бульбу и запорожцев, и казакуют пацаны ковылями до горизонта, сшибаются в рубке с ненавистным захватчиком, горят в огне вместе с Тарасом, вместе с ним шевелят спекшимися губами: «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила б русскую силу?..»
Но сейчас Вздвиженка взбухла и почернела. С вечера поднаперли полые воды и подняли, вспучили лед. Но ведь вон же она, Густоварь. Вон и хата родная. Мать что-то делает возле ракиты... Вон и дом тетки Олимпии. Тетка Олимпия, тетка Олимпия... Ведь и впрямь без кострового пояса не разрешат, чего доброго, выставку. Ну что ж, надо, так надо. Своя речка, не выдаст... «Переправа, переправа, берег левый, берег правый...»
|
