Слухи шли по Ивани. «Слышун землю хочет пронзить, — разъяснял всем на «базальтах» в перерывах между ревизиями Фрол Парамошкин. — Лесу уже на расшив не хватает, начал сарай свой разламывать». И 
однажды в числе прочих любознателен явился к Корнеевой яме с двумя чурбаками. Легли в дело и парамошкинские лесины, и те, что приносили под мышкой Артем Кириллыч, и Антон Коровушкин, и другие. Нашлись такие, что взялись отволакивать в сторону щебень да глину.
А жилы все не было. «Может, ее по бутылкам в городе того... — поразлили, — выступал на «базальтах» Фрол Парамошкин. — А может, Слышун оглох в бухгалтерию земную вникать».
Иван Иваныч входил в раж. Сомнения порою смущали его, но строитель знал одно: надо идти и идти, с натиском, без ослабления, и заглушал ослабление сильной работой. Должна быть, куда она денется, по всем знакам должна. Глина, камень, опять глина. Пошел сухой, зыбучий песок. С полчаса Иван Иваныч сидел в нерешительности. А сверху уже наклонялись, кричали, дергали за веревку.
Он ставил теперь расшивку из цели ковы х бровей, двигался дальше, и голоса наверху были ему не так уже явственны, в квадрат над головой едва вмещались первые звезды.
За зыбуном пошла снова глина. Сырая, резаться стала, как масло. За тугим глиняным маслом — опять песок. Огрузнел, отволг, на совок ложится блином...
Сегодня Иван Иваныч собирался на Пролетный Верх, словно на праздник. Сменил белье, надел новую, расшитую петухами рубаху, которую Дарья еще с вечера привела в твердую хрусткость и ослепительную белизну. строитель шел с Дарыошкой по деревне с гордо поднятой головой, как ходят уважающие себя люди, которым есть за что себя уважать, и каждый встречный оборачивался и, оглядывая Корнеевых с тылу, туго перегонял по памяти всякое, соображал, что и к чему, праздник сегодня какой или так.
