«Эх, поле, поле, хлебушко ты наш пашаничный. Поднялся бы с погоста батька да глянул, как идет сюда Михей Андрианов, не с сохой да косой — с железной техникой. Ишь жеребчина, Минькин-то дизель, черта своротит».
Прет и прет Минькин трактор, скачет за ним стрекотливая жатка, а вбок так и валит яровое со слабою просинью. Ничего, полежит на припеке, прожарится, тогда и запахнет хлебом.
«Ловко это выходит у Миньки,— мелькает у дядьки Михея,— здоров, идол, работать. Не валки ложит, а струны... Эх, кабы тебе такую бумагу-диплом, как Миньке! Кабы скинуть с тебя, Михеи Андрияныч, годков тридцать пять...»
Солнце, едва показавшись, укуталось в сизое, светит, словно сквозь молоко. Дрожит в мареве кромка леса. Качает дядьку Михея на шатком лафете; от жары в глазах синие, желтые, зеленые кровавые кольца и щекотно вносу. Тянет в тяжкую дрему. Дядька Михей вскидывает голову и замечает, как в гущу, в нетронутый край, увернувшись от стальных челюстей, шмыгнул рябоватый комок. И еще комок. Потом третий. Зубья сбросили вбок перевитый пучок травы. А под ним — углубление. Никак, гнездо перепелкино? Ну, конечно, ее — перепелкино!
Стой! — задергал сигнальный провод дядька Михей. — Стой, говорю!
Ты что? — высунулся из кабины распаренный Минька.
— Гляди, чего делаем. Гнезда давим.
— Тьфу ты! — плюнул с досады Минька.— Нынче, кость на кость, итоги за пятидневку. Премию и флажок соответственно. А ты мозги тут коптишь. А ну, живее на жатку!
И снова прет Минькин дизель, прыгает на шатком лафете дядька Михей.
А на другом конце, через свежий овраг, надвое разрезавший Перепелиное поле, ходит агафоновский трактор, тоже с лафетом, тоже валит пшеницу. Минька весь извертелся: то и дело взглядывает на Агафонова, верно, прикидывает свои и его гектары. Круг за кругом, все ближе к середке. Вот уж всего гребешок не дострижен — камнем перешвырнуть. Взмыкались куцые перепела, так и снуют по пшенице. Взлетел один, прошумел крыльями, плюхнулся в жнивье, прижался к земле.
