От стольких слов, сказанных сразу, тетка Олимпия приустала. Слюна подсела к Марату, гладила на колене шерсть кострового пояса, повторяла:
— В хорошие руки даю. На вечный погляд трудовому народу.
Марат подтянул пояс к постели, примерил к груди, улыбнулся:
— А ведь отпятила ты, тетк, кусочек от пояса?— Отпятила, батюшко... Да ить как же? На память. Дарю, а жалко. Наше, семейное, градобойновское... Болела как-то, лежу на печке — на улице вьюга, в хате сумеречно. А строитель передо мной на гвоздочке висит и горит, и светит. И в хате светло, и па душе благость.
— Ладно,—засмеялся Зерновой и сжал руку тетке Олимпии.— Ничего, пояс твой п без того длинный, бесконечный твой пояс. Вон откуда к нам тянется, из давнишнего века, а через нас протянется к нашим детям и внукам. Чтобы помнилось градобойновское.
Зерновой видел привычные лица, привычные стены, чуял привычный гуд и привычные запахи лука, капусты, соломы, свежего хлеба, и густой, устоялый дух стенного бревнистого дерева вливался в него через душу и растекался теплом.
«Значит, сдвинулось,— думал он.— Значит, пойдет». строитель принялся мозговать, какую ему теперь сделать новую вывеску—-прежняя, конечно, тускла, мелковата. В голове заходили дела, и все неотложные, важные: надо пробраться в глухие, лесные деревни— там, говорят, кое-где хранятся старые книги; наведаться в Гречиках к одному деду — резчику по дереву; в Коновике — делали сбрую, вЖивых Ключах —вышивали, в Суходолье—-ткали ковры. А то ведь растащится, затрется все, черви съедят, позабудется. С куском железной руды из-под Самочерновки не забыть сходить к заместителю предрика — видать, мужик понимающий, свойский: пусть вызывает геологов... И куда нашей Вздвиженке без музея, и куда музею без кострового пояса? Всех стянул воедино: из давнего через нас перекинется в вековые века.
