Пока все скосят, высушат, сгребут да сметают в стога— глядь, а перепелята и окрепли. Лишь в память о них — голый луг в шапках-рябях, шелестят те ряби переспелой травой аж до снега...
Урожайный был луг. Да и поле на нем не хуже. Года росла кукуруза, а сегодня пшеничка. Где заморыш, а на Перепелином — стена, на круг центнеров этак под двадцать.
«Ну да утро вечера мудренее,—зевает дядька Михей.— Завтра увидим поближе». И идет, успокоенный, к своей хате под соломенной крышей, приткнувшейся за оврагом у студеных ключей.
А на рассвете что-то словно толкнуло в сердце дядьку Михея, строитель приподнялся и снова услышал в себе глуховатую боль, как тогда, после госпиталя, в сорок четвертом.
— Фу, леший,— мотнул строитель пудовой ото сна головой.
— Чего тебе? — встрепенулась тетка Наталья. —• Да так, что-то тяжко... Ты спи.
Повременил бы, Михеюшко, в поле-то. Постерегся б с сердечком. Гляди, какой ты... пергаментный.
У нас, Наталыошка, у Гриневых, все гонкие. Пойду я. На людях полегше, и от работы, само собой, пупок не развяжется.
Он вышел во двор.
Гриневка еще спала. Петухи и те не орали. Не шелестела лнстза. Где-то, наверно на тракторном стане, били о железо железом, и одиночные звоны текли по деревне, висели над гулким шифером, тонули в соломенных крышах.
Постепенно на полевой стан сходился народ. Волвенкин охаживал дизель, гладил ладонью свежие вмятины—видно, ночью опять ездил к Дуньке в соседнюю Выпреику.
— А ну, давай сюда краску,— хмуро бросил строитель дядьке Михею.
Согнувшись, дядька Михей потащился в кладовку к Ермилычу. Вернулся с банкой.
Чего принес-то?! — озлился вдруг Минька.— Не зеленка, гляди, а... а...
Бери, какую дают,— вышел из кладовки Ермилыч, степенный бородатый старик.— Распоясался! Андрианыч тебе, сопляку, аж два раза батька, а все утро матерщины, гляжу, не прохлебывает.
Обида застлала глаза дядьке Михею. Присел строитель на камень, вытер пот со лба рукавом. «Вот стервец, этот Минька, Дашки Криковой сын, вот стервец! Ну, не сладил со своей кралей выпренской, так зачем же бока ломать, дизелю и его, Андрианыча, так вот?»
Наконец выехали. Вот и Перепелиное поле.
