Выпили за погибших на всех фронтах, какие были, за то, чтобы не было больше фронтов. Плакал Володька — Корнеев сынок, лейтенант военного флота. Кто-то тонко тронул давнишнюю горько-соленую песню:
Раскинулось море широко...
Прибавились голоса погрузнее. И Ивань внизу, перевитая Хладоструйкой, все топившей, но так и не утопившей в себе месяц, звезды и белые фонари на столбах, отзывалась молчанием. Песня о кочегаре утекала за повороты и дальше, дальше — по селам п деревням, до смыкания речки с многоводней Дона, до самого Черного моря.
...Теперь на ферме автопоилки. Нажал на железку — хлебай родниковую, ключевую, студеную. А весной в колхоз доставили водопроводные трубы и саженцы. Всем гужом на Пролетный Верх вышли с лопатами. Хотели прибить дощечку, что парк, мол, имени Ивана Иваныча, да решили: зачем она, и так всем известно. И шумят с того времени на Пролетном Верху ясени и дубки, тянут воду корнями из материка, набираются дерева, чтобы щедротах своих золотающих, лиственных принимать всякой осенью пролетающих журавлей.
Перепелиное поле
Сегодня дядька Михей не миновал бригадного дома, где после наряда обычно политиковали на крыльце мужики.
Боком-боком проходит строитель к завалявшейся на земле кабине от дизеля, присаживается и, отмечая свое появление, говорит несмело, как-то вполголоса:
— А солнце-то... к ветру, гляди-ко, а?
Никто не замечает дядьки Михея, никто и не отвечает ему.
— А солнце-то... к ветру, должно,— безнадежно вздыхает дядька Михей и вновь замолкает. Не любитель строитель лишних слов, все молчит меж людьми, молчит и дома жёнке, даже когда ругает его тетка Наталья. А все за одно:
— Экий детина, а нраву-то птичьего. Другой такой, верстовой да с медалями, кладовщиком ай учетчиком был бы...
А дядька Михей на «портфель» не зарится. Есть работа— ходит зимой по наряду, нету — сидит себе под окном, вырезает из липовых плашек всякие винограды да птахи, ночами просиживает, бьется, чтоб выходили у него, как живые, а после возьмет и раздаст на потеху мальчишкам.
