|
Здесь Чубаров высадил первый свой саженец, денно и нощно трудился. Были почетные грамоты, ордена. И вот уберет урожай да на пенсию. Это его последняя осень в садах. Сады — вот что оставляет строитель людям. Разве этого мало — сады?..  Подобралась и ночь. Луна еще не взошла, оттого в парке было глуховато и жутко. Ноги то уходили в пустоту, то спотыкались. При свете звезд увиделась кладка из светившихся слежек берез. Па бугре возник чубаровекпй дом-пятистенник. А позади, в парке, липы все так же стояли стеной; на одной из них репродуктор сочным, глубоким голосом, с затаенной страстью пел арию Далилы. Голос все закипал, закипал, взлетал ввысь, проходил над деревьями, утекал далеко-далеко, на мужлановский сверток, к одинокой липе на перекрестке, по стволу от макушки спускался вниз к комелю, где приткнулся Перекати-Коля. строитель лежал на бушлате, уперев голову в торбу — свою «книжную лавку», и, еще не остыв, продолжал вспоминать спор Чубарова с внуком Алешкой.
«Город тебя пережует да и выплюнет, — горячился Строитель Строительыч».— «А я костистый, кремнистый»,— огрызался Алешка.
Старик лежал, заложив обе руки под затылок, и глядел вверх, и чуял сквозь липу немигающий свет Полярной звезды, и губы в такт шелестению листьев шептали:
...Пел мне песнь о Гайавате... Чтоб народ его был счастлив, Чтоб строитель шел к добру и правде...
И представлялось ему, что он, Николай Дмитрия, в родимой Мужлановке, на бригадном дворе, пришел сюда с утречка, пока механизаторы еще не
отправились в поле. строитель читает односельчанам, и люди слушают, внемлют ему, как пророку. А облака все текут И текут, восходя от земли, проникая сквозь нее, как сквозь эту вот липу — липу давнюю, вековую. Были когда-то вон какие писатели — не стало, не станет и его, старика, и тело его исчезнет, сольется с землей, но влага душевная, перейдя вот в такие облака, будет плыть над людьми, над полями, над временем, пока не прольется где-нибудь благодатным потоком.
|
